«Московский журнал. История государства Российского» - литературно-художественный, историко-краеведческий ежемесячный иллюстрированный журнал

Постановлением Правительства столицы журналу придан статус базового периодического издания по москвоведению. «Московский журнал» – это также признанный «путеводитель» по уникальным архитектурным и природным памятникам России. В 2006–2008 годах он был удостоен Знака отличия «Золотой фонд прессы»

Подписаться на «Московский журнал»

Купить «Московский журнал»

О научной деятельности выдающегося русского композитора Александра Порфирьевича Бородина (1833 или 1834-1887)

Текст: Г.Р. Заманова

А. П. Бородин - автор оперы «Князь Игорь» и Второй (Богатырской) симфонии, доктор медицины, педагог, академик Военно-медицинской академии, профессор химии, один из создателей органической химии - впервые в мире получил фторорганическое соеди­нение - фтористый бензоил (1862). Ему принадлежит немало и других научных открытий, позволивших, в частности, позже создать полимеры. Сегодня о нем говорят преимущественно как о композиторе, воплотившем в своих произведениях героические черты характера русского народа. Между тем международная известность к композитору Бородину пришла позже, чем к Бородину-химику. Всю свою жизнь он буквально разрывался между двумя призваниями. «Первоклассный химик, которому многим обязана наука, принес бы еще больше пользы, если бы музыка не отвлекала его слишком много от химии», - писал о Бородине Дмитрий Менделеев. «Равно могуч и талантлив как в симфонии, так в опере и романсе. Но, к не­счастью, академическая служба и химическая лаборатория страшно отвлекают Бородина от ве­ликого дела - музыки», - сокрушался критик Владимир Стасов. Более противоречи­вых высказываний современников, пожалуй, не встретишь ни о ком другом. При этом трудно найти в истории второго такого творца, сумевшего многого достичь, казалось бы, в абсолютно несовместимых областях деятельности...

Будущий музыкант и ученый родился от внебрачной связи князя Гедеанова, имевшего татаро-грузинские корни, и при рождении был записан сыном крепостного слуги князя - Порфирия Ионовича Бородина. Настоящую свою мать - мещанку Авдотью Константиновну Антонову - он всю жизнь называл тетушкой. До 10 лет Александр Бородин числился крепостным князя Гедеанова, который лишь перед смертью дал своему сыну вольную. Однако получению образования препятствовало незаконное происхождение мальчика. Это вынудило Авдотью Константиновну дать взятку чиновникам Тверской казенной палаты, чтобы те записали Александра в Новоторжское купечество.

( Читать далее... )

От редакции

Игуменья Ольга (Елена Ивановна Слёзкина), настоятельница Покровского монастыря в Бюсси-ан-От (Франция), - дочь потомственного дворянина Ивана Михайловича Слёзкина (1882-1944), выпускника Санкт-Петербургского Императорского училища правоведения, в 1920 году эмигрировавшего с семьей на Запад - сначала в Белград, а потом в Париж. Текст, взятый из готовящейся к печати книги И. М. Слёзкина «Моим детям в воспоминание о преждеотошедших отцех и братиях наших», дается в сокращении с минимальной редакторской правкой. Все примечания сделаны составителем книги и публикатором данного материала Марией Васильевной Зубовой, записавшей воспоминания игуменьи Ольги в январе 2008 года. Ею же датированы (где это было возможно) фотографии.

---

Я родилась в Петербурге в 1915 году, в день памяти святого мученика Лонгина сотника1 и потому очень люблю этого святого. <...> Из России мы бежали в 1920 году, когда я была маленькой. Помню, что мы - мама, бабушка, Миша2 и я - куда-то спешили. Нас везли в теплушке. В ней было безумно холодно, так что мама отморозила себе ноги. Доехали до Новороссийска, потом до Одессы, а затем пересели на большой пароход «Иртыш». Мы погрузились, маму несли на носилках. Нас поместили в самом низу, в трюме. На этом пароходе было много людей, кажется, на нем плыл митрополит Евлогий3. <...> В Константинополе к нам присоединился папа, и потом мы все вместе поехали вначале в Загреб, а затем в Белград.

<...>Папу моего не только мы с братом и мамой, но и все знавшие его очень любили. Он был жизнерадостный, умел со всеми пошутить, успокоить, морально поддержать. <...> В детстве он учился музыке. В дальнейшем это помогло нашей семье выжить за границей. Когда мы <...> приехали в Сербию, то оказались совсем без денег. Тогда папа стал по ночам играть на рояле в ресторанах. <...> В Париже он уже вместо ночной работы предпочитал днем ходить в маленькие «Salon de th?»4 и там играть и тем зарабатывать деньги, чтобы прокормить семью.

<...>Папа скончался 23 февраля 1944 года. <...> Похоронили его в Сент-Женевьев-де-Буа, куда ехали очень долго. Во время войны было трудно достать бензин, поэтому автомобиль с гробом останавливался каждые пять-десять минут. Пока искали бензин, священник выходил и служил литию прямо на дороге. И так до самого кладбища.

Моя мама, Ольга Николаевна, намного пережила папу. <...> Она была очень глубоким, духовным человеком. Она не то чтобы все время ходила в церковь, но могла побеседовать с людьми, внимательно выслушать их, посочувствовать, что-то объяснить и посоветовать. Она не так много говорила, но умела слушать. <...> Всю свою жизнь мама проработала в страховом обществе «Ассюранс». <...> Cкончалась дома в 1987 году, когда ей было 95 лет. Около ее кровати cтоял маленький столик и на нем иконы - врач, когда приходил, смотрел на них и говорил: «Все будет хорошо, не беспокойтесь, все будет хорошо». Когда мама скончалась, он приехал, посмотрел на столик и сказал: «Вот видите, я же говорил вам, что все будет хорошо». <...> Отпевали ее в церкви Успения Пресвятой Богородицы на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа и положили в могилу папы.

( Читать далее... )

О художнике Николае Петровиче Богданове-Бельском (1868-1945)

Текст: И.В. Ушакова

Н. П. Богданов-Бельский был учеником и воспитанником замечательного педагога-просветителя Сергея Александровича Рачинского (1933-1902), на свои средства и своими силами создавшего в Ржевском уезде Смоленской губернии более двадцати школ для кресть­янских детей (о нем см., в частности: «Мос­ковский журнал». 2004. N 8). Будущий художник родился в деревне Шитики Бельского уезда (ныне Оленинский район Тверской области). Бедному деревенскому пас­тушку полюбилось вырезать из дерева фигурки, рисовать. По счастью, эти фигурки и рисунки заметил С. А. Рачинский и был поражен талантом мальчика. Рачинские взяли его в свою семью, по окончании им татевской школы направили обучаться в иконописную школу при Троице-Сергиевой лавре, а затем в 1884 году - в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Преподавателем Николеньки (как ласково называл воспитанника Сергей Александрович) в пейзажном классе стал В. Д. Поленов. Николай работал увлеченно, из класса в класс переходил с наградами. Перед последним годом приехал в Татево вдохновиться с детства знакомыми видами. Да и впоследствии в поисках творческого вдохновения он неизменно возвращался в родные места, где были написаны почти все его пейзажи конца 1890-х годов, в том числе «Еловый лес», очень понравившийся профессору В. Д. Поленову и одобренный И. И. Левитаном - тогда уже известным живописцем. Последний отметил особое настроение картин Николая, представленных на первой в жизни юного художника выставке. Тогда были проданы пять полотен Богданова-Бельского. «Еловый лес» приобрел известный фабрикант и коллекционер А. А. Сапожников.

Одна из первых серьезных работ Николая - «Будущий инок». Приехав однажды в Татево и посетив урок С. А. Рачинского, он обратил внимание на мальчика лет четырнадцати с грустными задумчивыми глазами, с которым, как оказалось, произошла таинственная история. Этот мальчик любил читать рассказы о подвижниках благочестия - святых отшельниках. И вот однажды зимой, отстояв литургию и причастившись, он пропал. Его нашли только через две недели в зимнем лесу... Под впечатлением этого случая Богданов-Бельский и написал «Будущего инока». Итог: большая Серебряная медаль и звание классного художника (1889). Вдохновленный юноша пишет картину «Тайная молитва», за которую также удостаивается награды.

( Читать далее... )

Об одном из заповедных уголков Архангельской области - Прионежье

Текст: Н.В. Вехов

Бассейн реки Онеги начал привлекать внимание первых русских поселенцев - новгородцев - в XI-XII веках. Преодолев волоком водоразделы, они оказались в обширной неизведанной стране - Заволочье (так исторически называлась область в бассейнах Северной Двины и Онеги, за «волоками»). Продвижение на север шло по большим судоходным рекам, преодолев которые, новгородцы достигли берега Белого моря. Одним из маршрутов колонизации стал путь от восточного берега Онежского озера по реке Водле в притоки реки Онеги, а далее по ним - в саму Онегу, или, по новым водоразделам, в Северную Двину. Именно по этой трассе пролег торговый путь, связавший Новгород с Севером, богатым солью, пушниной и рыбой. Для основания здесь русского поселения имелось несколько причин: выгодное стратегическое положение - в удобной Онежской губе Белого моря, да еще под естественной защитой островов Кийского архипелага, богатые рыбные тони на берегу Онеги - одной из самых знаменитых семужьих рек Севера - обилие пушнины, бескрайние корабельные сосновые рощи. Потеснив финно-угорские племена, известные под собирательным именем «заволоцкая чудь», новгородцы завладели территориями, протянувшимися широкой полосой от Ладожского и Онежского озер до Урала.

+ + +

Место, где сейчас расположен город Онега, было обжито уже в начале XII столетия. К 1137 году относится упоминание о поселении в устье реки Онеги (Устав Святослава Ольговича). На карте «Земля Новгородская XII-XIII веков» оно значится как Погост-на-море. Освоенная в первой половине XV века первопоселенцами Усть-Яны - новгородскими ушкуйниками из приильменских славян, оттеснившими к самому морю племена заволоцкой чуди, - область получила название Усть-Янской (Устьянской) волости1. По другим источникам, она именовалась Усть-Онегой, устьем Онежским или Устьонежским поселением.

( Читать далее... )

О русском поэте конца XX века Николае Федоровиче Дмитриеве (1953-2005)

Текст: Г.П. Калюжный

В начале 1980-х годов во время скромного чаепития в редакции альманаха «Поэзия» Н. К. Старшинову был задан вопрос: кого он считает самым талантливым из молодых поэтов. Николай Константинович ответил не задумываясь: «Считаю Николая Дмитриева самым талантливым». - «Самым-самым?!» - «Да, самым-самым».

Как мне показалось, Старшинов обрадовался этому вопросу и хотел развить свою мысль более основательно. Однако его заместитель Геннадий Красников мрачно, будто он возглавлял пир во время чумы, воскликнул: «Вот за это пренеприятнейшее, даже убийственное для нас, молодых пиитов, известие и выпьем!» Чашки тут же сдвинулись, и все дружно выпили, закусывая карамельками. Наступила минута не менее мрачного молчания, которую довольно сердитым и одновременно обиженным голосом прервал очень похожий на молодого Петра I поэт: «Вы хоть понимаете, Николай Константинович, что только что заживо похоронили своих ближайших учеников? До этой самой минуты я втайне надеялся, что именно меня вы считаете самым талантливым, самым перспективным поэтом. И не только я, каждый из нас видел себя первостепенной величиной в вашем созвездии. А теперь получается, что все мы лишь свита вашего тезки».

Со всех сторон посыпались язвительные реплики: «Да, Николай Константинович, не педагогично вы поступили...» и так далее. Слушая обвинения в свой адрес, учитель производил впечатление расстроенного и подавленного мальчика для битья.

В старшиновском окружении я был человеком новым и к тому же чувствовал себя весьма скверно из-за срыва очередной попытки всерьез обсудить среди поэтов тему массовой гибели сел и деревень, наблюдаемой нами, гражданскими летчиками (первая профессия автора. - Ред.) в ежедневных полетах. Мне, воспитанному в духе немедленной ответственности, когда любая информация безотлагательно анализировалась всеми, кто имел к ней хоть какое-то отношение, - было о чем задуматься. Память прокручивала споры с экипажем и, в частности, с командиром, который говорил: «Я чувствую себя в полной безопасности только в кабине самолета, потому как на земле никто ни за что не отвечает. А твои поэты - в особенности: сколько их ни читаю - дальше своего носа не видят». Нужно сказать, что в советское время на самолеты регулярно доставлялись журналы «Новый мир», «Октябрь», «Юность», «Молодая гвардия», «Наш современник». Они прочитывались не только пассажирами, но и нами, летчиками, однако никакой мало-мальски вразумительной информации о трагедии деревенского мира в них не имелось. Так что столь категоричное высказывание моего командира было далеко не беспочвенным... Занятый своими мыслями, то есть находясь в состоянии полуотсутствия, я не сразу обнаружил, что принявшие меня в свой круг литераторы «бомбят» своего учителя. Желая вступиться за него, я задал вопрос: «Кто и что мешает несогласным с Николаем Константиновичем превзойти своим творчеством Николая Дмитриева?» Подтвердить правоту Старшинова примерами из стихотворений его любимца я не мог, так как пока не читал их. Но это и не требовалось: взрыв всеобщего хохота оказался лучшим подтверждением. Смеялись все: и Геннадий Красников, и его тезка Касмынин, прошедший ранее пробу на роль Петра I для фильма «Россия молодая»; смеялись Александр Щуплов, Иван Слепнёв... Но задорнее всех, по-мальчишески запрокидывая голову, смеялся сам Старшинов. У него было такое счастливое, со слезами на глазах, лицо, словно он только что, сидя в лодке, поймал самую увесистую рыбину и теперь, содрогаясь, пытался удержать ее в своих объятиях.

( Читать далее... )

О художнике и архитекторе Евгении Евгеньевиче Лансере (1907-1988)

Текст: П.С. Павлинов

Он был сыном выдающегося русского графика и живописца, действительного члена Императорской Академии художеств Е. Е. Лансере (1875-1946). Родился в Санкт-Петербурге. Значительная часть детства прошла в имениях Нескучное и Усть-Крестище Курской губернии. В ноябре 1917 года семья перебралась в Темир-Хан-Шуру в Дагестан (ныне - город Буйнакск). Впечатления от поездки записаны отцом Евгения: «От Ростова ехали до Грозного мирно и хорошо, но в Грозном попали в перестрелку между солдатами, толпою и чеченцами на перроне станции. Ввиду устроенного последними впереди крушения (готовившегося чуть ли не нашему поезду, но пострадал случайный служебный поезд, персонал которого и был ими поголовно вырезан), мы простояли в Грозном более суток». В 1919 году - новый переезд: на сей раз в занятые белогвардейцами Ростов и Нахичевань-на-Дону. Далее (1920) был Тифлис. Здесь Евгений учился во французской гимназии, а после ее закрытия - в грузинской трудшколе. В это время он часто ездил с отцом по регионам Кавказа, делая зарисовки архитектурных памятников, быта и типажей народов Закавказья; летом 1925 года вместе с художником Джемалом и скульптором Аскар-Сарыджой - учениками отца (впоследствии - основателями дагестанской художественной школы) - отправился в горный Дагестан. В Салтинском ущелье, Гунибе, Уроде, Тидибе были созданы первые серьезные работы 17-летнего юноши: опять-таки зарисовки архитектуры, быта и типажей аварцев.

После дагестанской экспедиции Евгений поступил на архитектурный факультет Тифлисской академии художеств, в которой живопись преподавал его отец. Так как Евгения, кроме искусства, всегда интересовали физика и математика, с 1927 года он учится в Закавказском политехническом институте, по окончании которого в 1931 году, получив диплом инженера-электромеханика, едет на строительство Свирской ГЭС (Ленинградская область).

В 1933 году отец Евгения получил предложение сделать ряд монументальных росписей в Москве, и на следующий год семья переезжает в столицу. С тех пор вся творческая деятельность Евгения связана с Москвой: он работает в архитектурной мастерской А. В. Щусева и одновременно помогает отцу расписывать рестораны гостиницы «Москва» и Казанского вокзала.

( Читать далее... )

Установление личности и реконструкция биографии персонажа одного из живописных полотен XIX века

Текст: А.М. Горшман

Этот портрет неизвестного офицера (художник также неизвестен) находится в Музее истории и культуры Белоруссии в Минске. Портретируемый запечатлен в спокойной позе, в трехчетвертном обороте. Руки скрещены на груди, взгляд обращен к зрителю. Одет он в темно-зеленый мундир с такого же цвета воротником и рукавными клапанами1. Обшлага красные. По краям воротника, рукавных клапанов и вдоль борта мундира - красные же выпушки. Пуговицы и эполеты - золотые, причем на пуговицах можно разобрать цифру 42, а на круглых полях эполет, покрытых темно-зеленым сукном, золотой нитью вышита цифра 212. Мундир подобного типа носили офицеры и солдаты егерских полков русской армии3, при этом цифра на эполетах у офицеров и на погонах солдат указывала номер дивизии, цифра на пуговицах - номер полка (в нашем случае соответственно 21 и 42), цвет верха на полях эполет - положение полка в егерской бригаде (первые полки - светло-синий, вторые - темно-зеленый). Номера на пуговицы в пехотных и егерских полках были введены приказом военного министерства от 16 декабря 1829 года4, но вошли в обиход, конечно, позднее - не ранее второй половины 1830-го, ибо требовалось время для выделки штампов и изготовления новых пуговиц.

1-я пехотная дивизия, егерская бригада которой включала 42-й полк, с 1820 года пребывала в составе Отдельного Кавказского корпуса5. Этим, кстати, и можно объяснить гористость пейзажа, на фоне которого изображен интересующий нас персонаж. Эполеты у него обер-офицерские, называвшиеся на бытовавшем тогда в армейской среде жаргоне «сковородками», причем звездочки, введенные с 1-го января 1827 года для различия офицерских чинов6, на круглых полях эполет отсутствуют, что говорит о капитанском чине, ибо капитанам звездочки не полагались вообще. На правой стороне груди - небольшая колодка с боевыми наградами: орден Святой Анны 3-й степени с бантом, серебряная медаль на георгиевско-владимирской ленточке за участие в русско-персидской войне (1826-1828) и серебряная медаль на георгиевской ленточке за русско-турецкую войну (1828-1829).

Нижней датой создания портрета следует считать вторую половину 1830 года, когда в войска начали поступать пуговицы с номерами, «верхней» - первую половину 1832-го, ибо 8-го июня этого года появился указ, разрешающий офицерам пехотных полков носить усы. Из Петербурга до Кавказа приказы военного министерства доставлялись фельдъегерями почти месяц, еще неделя-другая уходила на рассылку депеш из штаба Кавказского корпуса в дивизии и полки; ну, и не менее недели надобно на отращивание усов. Таким образом, требовалось отыскать капитана, с 1830 по 1832 год служившего в 42-м егерском полку 21-й пехотной дивизии.В Государственной Исторической библиотеке имеется полный печатный список всех генералов, штаб- и обер-офицеров русской армии на 1832 год. Страница 249: офицеры 42-го егерского полка 21-й пехотной дивизии. В рассматриваемый период капитанов среди них насчитывалось шестеро: Чилаев, князь Баратов, Домбровский, Домашнев 2-й, Коссович и Квятковский. Чилаева и князя Баратова я сразу же исключил, ибо они были грузинами, изменившими свои исконные фамилии (Чиладзе и Бараташвили) на русский лад, у капитана же на портрете лицо славянского типа. Остаются четверо: явно русский Домашнев 2-й и трое носителей польских фамилий - Домбровский, Коссович, Квятковский.

( Читать далее... )

О гидрографе, исследователе морей Дальнего Востока Константине Степановиче Старицком (1839-1909)

Текст: Г.Б. Удинцев, И.В. Родевич-Старицкая

От редакции

Этого замечательного русского военного моряка сегодня мало кто знает - даже на флоте. В 1949 году один из авторов статьи, Г. Б. Удинцев, участвовал в плавании научно-исследовательского судна АН СССР «Витязь» по Охотскому морю, где среди прочих береговых объектов есть и полуостров Старицкого. Кто такой Старицкий? По возвращении в Москву приступили к составлению карты донного рельефа Охотского моря. Тщательно знакомясь с работами предшественников, Глеб Борисович натолкнулся на отчеты о дальневосточных экспедициях офицеров российского военно-морского флота капитан-лейтенанта Г. И. Невельского и капитан-лейтенанта К. С. Старицкого. С тех пор изучению их жизни и деятельности он посвятил не один десяток лет...

---

В предлагаемой статье речь пойдет о капитан-лейтенанте Старицком, однако, говоря о нем, нельзя не сказать прежде несколько слов об адмирале Геннадии Ивановиче Невельском (1813-1876) - вероятно, главном герое эпопеи освоения Россией Дальнего Востока. Он был буквально одержим идеей утверждения прав Российской империи на владение дальневосточными берегами. Вся жизнь Невельского и его сподвижников проходила в служении этой идее. Двадцать лет подготовки, пять лет напряженных и опасных морских и сухопутных исследований и двадцать лет создания подробнейшего отчета «Подвиги русских морских офицеров на Крайнем Востоке России. 1849-1855». Именно подвигом были работы Г. И. Невельского по изучению устья и нижнего течения Амура, пролива между Приморьем и Сахалином. Они позволили решить задачу восстановления суверенитета России над огромным Приморским краем, освоенным в XVII веке русскими землепроходцами и едва не потерянным в начале XIX столетия из-за пренебрежения к нему, если не по злому умыслу, тогдашнего министра иностранных дел К. В. Нессельроде. События Крымской войны ярко показали державное значение трудов Невельского. Массированные атаки объединенных сил флота и десантов Англии и Франции в 1854-1855 годах на Камчатке и в Приморье не имели успеха: стратегически важная область Дальнего Востока оказалась надежно защищенной военными постами, основанными Невельским, и русскими кораблями, использовавшими результаты открытий Геннадия Ивановича. Однако по завершении своих славных деяний Невельской пал жертвой зависти и интриг, был оклеветан и отставлен от судеб Дальнего Востока. Имя героя забыли на несколько десятилетий1. Признание пришло лишь после Великой Отечественной войны, когда увидели свет «Подвиги русских морских офицеров...»2 Именно данным обстоятельством объясняется поначалу озадачивающее отсутствие упоминаний Г. И. Невельского и оценки совершенного им в отчетах К. С. Старицкого...3

Если Г. И. Невельской - потомственный военный моряк, то К. С. Старицкий в этом смысле - полная ему противоположность: сын помещиков Полтавской губернии, тесно связанных родственными отношениями с кругом гуманитарной интеллигенции, далекой от военной службы и флота, - семьями писателя В. Г. Короленко и естествоиспытателя академика В. И. Вернадского. И тем не менее мальчик из степной Малороссии, вдруг бросив учебу в сухопутном кадетском Александровском корпусе, переходит в морской кадетский корпус: случай удивительный, но, кстати, в России далеко не единственный. По окончании кадетского корпуса с отличием (1857) Старицкий производится в мичманы и поступает в Офицерские классы Морской академии на гидрографическое отделение. Еще учась в Офицерских классах, он приглашается к участию в гидрографической экспедиции Каспийского моря с предварительной подготовкой по астрономическим и геофизическим наблюдениям в Пулковской обсерватории.

( Читать далее... )

Текст: В.Н. Быков

1. Священники и выпускники духовных академий

20 марта 1862 года император Александр II утвердил представленное москвичами «Положение об общественном управлении города Москвы», закреплявшее новые принципы проведения выборов, организации и функционирования этого социального института. С принятием Положения ситуация в Москве коренным образом изменилась, поскольку теперь значительная часть властных и управленческих функций передавалась общественному городскому управлению. Тем самым появились реальные предпосылки для модернизации системы городского хозяйства, которое за предшествующее столетие так и не преодолело своей рыхлой средневековой структуры. 10 апреля 1863 года сформированная из представителей пяти вновь учрежденных сословий Городская дума начала свою деятельность.
 

16 июня 1870 года Александр II утвердил Городовое положение, существенно расширявшее статус городских органов власти и устанавливавшее новые принципы формирования органов общественного управления. Создаются Городская дума и городская управа, во главе которых стоял городской голова, имевший V классный чин (статский советник). Выборы проводились по трем избирательным куриям на основе имущественного, а не сословного ценза. В сторону большей самостоятельности менялся порядок взаимодействия органов общественного управления и городской администрации. В рамках утверждаемого Думой бюджета ее органы получили право установления сборов на общественные нужды, заключения собственных финансовых займов, введения налогов на собственность, издания постановлений, обязательных для горожан и так далее.

( Читать далее... )